Знакома ли вам пустота безначалья

Зацікаўся. Прачытай. — Сайт ДУК "Навагрудская раённая бібліятэка"

Слушайте; я расскажу вам, друзья, про мышей и лягушек. .. Старая мышь Степанида, которой Мурлыкины когти: Были знакомы (у ней Хотя мы в жизни много пустоты: Дурачества и лжи встречаем, но: И высшая бунт: Усобица, безвластье, безначалье: Владычество разбойников. Под сердце подступает пустота. Прости за отчуждение, отчизна - Ты мне нужна как ножны, как жена - Не плоть, но платье. Прожитые числа. Годов и лиг. Странно знакомо было это лицо; из зеркала на него смотрел он сам, без масок и обманчивых внешних прикрас. . Мелькали звездочки в этой пустоте . .. профессор, когда у вас кончится завод, кто сменит вам батарейки? .. текли сплошным потоком из прошлого, теряющегося в Безначалье, в будущее.

Пройдет время, и все припомнят: Все вспомнят, все, ни единой капельки не обронят! Только… Баларама вдруг дернулся, судорожно тряхнув широченными плечами, и уставился на аскета, будто впервые обнаружив его сидящим на поляне. Сегодня они убили последнего из моих учеников.

Вначале пал Дед, за ним — Брахман-из-Ларца, а теперь пришла очередь Секача. Мы стоим на пороге Кали-юги, тезка, на пороге Эры Мрака. Странными бликами отливала пепельная кожа его иссохшего тела, обвитого тугими жгутами совсем не старческих мышц, и оставалось только надеяться, что это цвет возраста, а не пепла от сожженных трупов, коим полагалось умащаться всякому истинному отшельнику-шиваиту.

Маленькому удоду в зарослях олеандра было очень страшно. Против вас, двенадцати махатм, Адитьев, Против всей вашей силы восстал я один, о Индра! Если бы меня, дерзкого, не одолело время, Я бы тебя с твоим громом одним кулаком низринул! Многие тысячи Индр до тебя были, Могучий, Многие тысячи Исполненных мощи после тебя пребудут. И не твое это дело, Владыка, и не я тому виновник, Что Индре нынешнему его счастье незыблемым мнится… Махабхарата, Книга о Спасении, шлоки — Зимний месяц Магха, й день НАЧАЛО КОНЦА Чтение этих глав есть благочестие и непреходящий свет, тот, кто аккуратно будет повторять их слово за словом во всякий день новолуния и полнолуния, обретет долгую жизнь и путь на небо.

Глава I 1 Сон отпускал меня неохотно, словно обделенная ласками любовница. Было трудно вынырнуть из пуховой тучи забытья, сулящей все радости, какие только могут прийти на ум. Еще трудней было разлепить ресницы и взглянуть на потолок, расписанный блудливыми павлинами и не менее блудливыми богами, часть из которых я не раз заставал в самый разгар подобных развлечений, после чего приходилось либо раскланиваться, либо присоединяться.

За окном приглушенно шумела Обитель Тридцати Трех. По идее, едва мои веки дрогнут, крылатые гандхарвы-сладкопевцы должны во всю глотку славить величие и славу Индры-Громовержца, Стосильного, Стогневного, Могучего-Размогучего, Сокрушителя Твердынь и так далее. Надо будет приказать князю моих горлопанов: Годков на семьдесят-восемьдесят, не меньше. Поплавают крокодилами в Ганге, поплачут горючими слезами… или пусть. Что-то я сегодня добрый.

Подхватившись на ноги, я — как был, в одной набедренной повязке — вихрем вылетел из опочивальни, пронесся мимо разинувших рот карл с опахалами и простучал босыми пятками по плитам из ляпис-лазури, покрывавшим пол зала. Пышногрудая апсара в коридоре вытирала пыль с подоконника, украшенного тончайшей резьбой: После чего плеснул себе в лицо пригоршню-другую ароматной воды и обернулся.

Такого ужаса, какой полыхал в миндалевидных глазах апсары, я не видел со времен уничтожения Вихря. Проклятый червь… впрочем, речь не о. Моя улыбка дела отнюдь не поправила.

знакома ли вам пустота безначалья

Апсара по-прежнему стояла, зажимая рот ладонью, и глядела на меня, как если бы я только что на ее глазах засунул обе руки по локоть в человеческий труп. Любого из дружинников гроза в голосе Владыки мигом привела бы в чувство, апсара же совсем потеряла дар речи и только часто-часто заморгала, указывая попеременно на меня и на злосчастный фонтанчик. Сердоликовое ожерелье на ее шее брызнуло россыпью оранжевых искр — и в испуге погасло.

Тебе это не по вкусу, красавица? Ты предпочитаешь грязных владык?! Теперь настала моя очередь разевать рот и застывать столбом.

Блехер Доминик. Сборник стихотворений

Поступок еще минуту назад казался мне совершенно естественным, но слова апсары совсем сбили меня с толку. Действительно, сосредоточившись, я не мог вспомнить ни одного случая утреннего умывания. Омовения — да, но омовение вкупе с тесной компанией в водоеме, под щебет пятиструнной вины и ропот цимбал… Это скорее церемония, радующая душу, чем потребность в чистоте. А ополоснуть лицо, чтобы сбросить дрему и вернуть ясность взгляда заспанным глазам… Нет, не помню. Хотя мало ли чего мы не можем вспомнить только потому, что давно перестали замечать мелочи обыденности?

Так и не придя ни к какому выводу, я игриво ущипнул апсару за обнаженную грудь, рассмеялся, когда она всем телом потянулась ко мне, и двинулся. У лестницы, ведущей на первый этаж, облокотясь о перила балкончика, стоял величественный старик. Несмотря на жару, облачен он был в складчатую рясу из плотной кошенили и украшен цветочными гирляндами — шедевр ювелиров, от живых и не отличишь!

Космы бровей вздымались снеговыми тучами над Химаватом, узкий рот был скорбно поджат, как обычно, а обвислые щеки в сочетании с крючковатым носом делали старца похожим на самца горной кукушки. Брихас, Повелитель Слов, великий мудрец и мой родовой жрец-советник, которого я в минуты хорошего настроения звал просто Словоблудом.

Он вообще никогда не обижался. Может, потому, что был существенно старше меня и любого из Локапал-Миродержцев — а это, поверьте, много. Соблаговолит ли Владыка присутствовать? Что-то в голосе жреца насторожило. Словно, повторяя заученные фразы, Словоблуд исподволь присматривался ко. И не как пугливая апсара. Скорее как присматривается отец к внезапно выросшему сыну или даже как мангуста — к замершей в боевой стойке кобре. Только предварительно прикажи выяснить: Поэтому я и рискнул отослать певцов-гандхарвов, предполагая, что по пробуждении… Все было ясно.

Предусмотрительный советник решил убрать безвинных певцов из-под горячей руки господина. Можно было выкинуть из головы нелепые подозрения и обрадовать своим появлением кого-нибудь еще, кроме пугливой апсары и достойного Брихаса. Все было ясно, ясно и безоблачно. Я чувствовал этот взгляд. Из упрямства, надо полагать.

Конечно, согласно этикету следовало дождаться в опочивальне торжественного явления сотни и еще восьми юных прислужников, позволить им облачить себя в легкие одежды и под славословия гандхарвов прошествовать в сиянии златых сосудов, которые все это сонмище несло бы за моей спиной… В большинстве случаев я так и делал.

Но иногда, вдохнув запах утра, отличного от тысяч обыкновенных рассветов, я позволял себе минуту юности.

Извините, но этот сайт или его страница сейчас отключены.

В воде, благоухающей жасмином и наверняка освященной дюжиной соответствующих мантр, плескались апсары. Увидев меня, они смутились столь призывно и чарующе, что стоило большого труда не присоединиться к ним в ту же минуту.

Тем паче что одет вернее, раздет я был самым подходящим образом. Но сверло во взгляде Брихаса до сих пор причиняло зуд моей спине. Поэтому я ограничился малым: Еще одна дань легкомыслию и вызов общественному мнению.

Тем более что сиденье с высокой спинкой, выточенное из цельного куска эбенового дерева, стояло. И восседать на нем полагалось исключительно мне, в крайнем случае — мне с апсарой-фавориткой на коленях. Шачи, супруга моя дражайшая, в этом павильоне сроду не показывалась — чуяла, умница, что мужу нужны берлоги, где он может отдохнуть от семьи. Соответственно и я смотрел на некоторые проделки богини удачи сквозь пальцы. И даже смеялся вместе с остальными, когда кто-нибудь из приближенных дружинников-Марутов или даже из Локапал-Миродержцев громогласно возглашал, косясь на краснеющего приятеля: Желать, как говорится, не вредно… Зато в беде Шачи цены не.

Не зря ее имя означало Помощница. Это пусть Шива-Разрушитель со своей половиной ругаются на всю Вселенную, а потом мирятся — опять-таки на всю Вселенную, и мудрецы озабоченно поглядывают на небо: Нет уж, у нас удача отдельно, а гроза отдельно!

Я и опомниться не успел, как одна из апсар оказалась подле моих ног. На полу, изогнувшись кошечкой, этаким гладеньким леопардиком с хитрющими плотоядными глазками. Машинально склонившись к ней, я оказался награжден превосходнейшим поцелуем и был вынужден сосредоточиться на теплом бутоне рта и проворно сновавшем язычке. Не скажу, что это не доставило мне удовольствия — но поцелуй был омрачен сознанием того, что я совершенно не различаю моих небесных дев.

Аскет-то после такого конфуза лет сто мантры бубнит, во искупление, ему не до случайного потомства — пусть хоть в кувшине с топленым маслом выращивают, безотцовщину! В следующую секунду я выяснил, что целуюсь именно с Гхритачи или с Джаной? Что мне оставалось после такого заявления, как не моргнуть изумленно? Апсара вывернулась из моих объятий и резво отползла в сторонку. Оправившись от первого потрясения, Джана или все-таки Гхритачи?! Просто раньше ты никогда этого не делал.

Ведь Миродержцы не моргают! Вот так встаешь утром, радуешься жизни и вдруг узнаешь о себе столько нового и интересного! Подойдя к полированному бронзовому зеркалу на стене, я пристально всмотрелся сам в. Глаза не слезились, и неподвижность век казалась совершенно естественной. Не менее естественно, чем до.

Змей Шеша их всех сожри, наблюдательных! Испортили настроение… Я громко хлопнул в ладоши, сдвинув брови, и с этой минуты никого уже больше не интересовало: Потому что отработанный до мелочей ритуал вступил в силу — сто восемь юных прислужников, возникнув из ниоткуда, выстроились вдоль стен павильона со златыми сосудами в руках, умелые массажисты принялись растирать меня благовонными мазями и омывать травяными настоями, покрывать кожу сандаловыми притираниями и украшать цветочными гирляндами.

После чего, облачась в подобающую сану одежду, я прошествовал к выходу, сопровождаемый мальчиками с опахалами из хвостов белых буйволов. Покинув павильон, я прогнал огорченных мальчиков и в одиночестве направился к казармам дружины. Вернее, это я его остановил. Матали как раз выезжал из-за поворота дороги, мощенной тесаным булыжником и ведущей к границе Обители Тридцати Трех — дальше начинались пути сиддхов, доступные лишь посвященным. И то стоило быть внимательным, чтобы вместо какого-нибудь Хастинапура, где тебя ждет совершающий обряд раджа, не залететь в Пут, адский закуток, где в ужасной тесноте мучаются умершие бездетными.

Впрочем, к Матали это никакого отношения не имеет. Чуточку рисуясь, возница лихо подбоченился и позволил поводьям провиснуть. Так, самую малость, изящной дугой над кинутой под ноги шкурой пятнистой антилопы и свернутым в кольцо бичом — ни дать ни взять, ручная змея прикорнула в тепле рядом с хозяином, а четверка буланых коней радостно ржала, чувствуя намек на свободу и одновременно с удовольствием повинуясь твердой руке Матали.

Тень от белоснежного зонта падала наискосок, словно пытаясь прирастить бедро возницы к боковому щиту, предохраняющему от столкновений. Куда смотришь, сута [4]?! Матали придержал недовольно всхрапнувших коней и спрыгнул наземь. Коротко поклонился, на миг сложив ладони перед лбом. Дерзко сверкнул в упор ярко-синими глазами, напоминающими два сапфира в пушистой оправе ресниц.

Даже не потому, что лучше его никто не мог гонять колесницу в любом направлении, от змеиной преисподней Паталы до Кайласы, горной обители Шивы, куда надо подъезжать наитишайшим образом, если не хочешь получить трезубец в бок! Знаток ездовых мантр, синеглазый Матали был моим любимцем по одной, и очень простой причине. Он говорил мне правду в лицо гораздо чаще прочих.

Предназначение - Александр Стеклянников

И если вы хоть когда-нибудь были Громовержцем, которому правду приходится долго и нудно в прямом смысле слова выколачивать из льстецов — вы меня поймете. Закончив разглядывать меня что-то в этом взгляде показалось мне ужасно знакомымМатали принялся разглядывать коренника. Точеные черты его лица разумеется, возницы, а не гордого собой четвероногого!

Молча он принялся возиться с упряжью. Лишь изредка мою щеку обжигал мимолетный сапфировый всплеск. Я стоял рядом и поглаживал ладонью бортик Джайтры, колесница трепетала от моих прикосновений страстней любой из апсар. Чуяла, родная — сегодня будет дорога! Куда — еще не знаю, но обязательно. И вновь, как в случае с Брихасом, я почувствовал некую напряженность в поведении легкомысленного суты.

Сговорились они, что ли? Хмурая тень набежала на лицо возницы, и колесничный зонт был здесь совершенно ни при. Владыка вчера приказал мне с утра озаботиться Джайтрой, поскольку собирался Пристяжной жеребец легонько цапнул меня за плечо, и пришлось так же легонько, но с показной строгостью, хлопнуть злодея по морде. Жеребец обиженно заржал и осекся под суровым взглядом возницы.

Лишь переступил с ноги на ногу да еще всхрапнул еле слышно. Гибель надежды врагов сына… ишь, завернул, чище Словоблуда! Еще секунда, и Матали схлопотал бы по меньшей мере увесистую оплеуху. Кажется, он тоже понял, что стоял на краю пропасти — поскольку в моей душе словно беременную тучу дождем прорвало.

На миг даже померещилось, что слова возницы о подкидыше Карне-Секаче и его вчерашней гибели разбудили кого-то чужого, таящегося в сокровенных глубинах существа, которое называет себя Индрой, темный незнакомец просто-напросто забыл на рассвете проснуться и лишь сейчас вынырнул из тяжкой дремы, подобно морскому чудовищу из пучины… Зачем? Чтобы ударить безвинного Матали? За то, что сута искренне радуется победе Серебряного Арджуны, моего сына от земной глупышки, мужней жены, возлюбившей богов пуще доброго имени?.

Да что ж он, Матали, враг мне, чтоб не возликовать при виде трупа мерзавца, бывшего единственным реальным соперником Арджуны и поклявшегося в свое время страшной клятвой: Бесчувственный, он лишился своего естественного панциря! Всегда сострадательный, он также лишился своих дивных серег! Из-за проклятия Рамы-с-Топором, его наставника в искусстве владения оружием, и слов брахмана, проклявшего его по другому случаю, а также благодаря лишению боевых доспехов своих он считается, по моему мнению, в лучшем случае наполовину бойцом!.

И фыркнувший жеребец, что стоял ко мне ближе всех, испуганно попятился, заражая беспокойством остальных собратьев по упряжке. Голоса, произнесшего слова, каких я никогда ранее не слышал. День сегодня… то моргаю, то умываюсь! Вот теперь чуть тебя не зашиб… Как ни странно, он меня понял. Сверкнул белозубой улыбкой, плеснул сапфировой влагой взгляда.

Не будь я Индрой, он, наверное, потрепал бы меня по плечу. Зато ласка гневной десницы Владыки способна даровать миры блаженных самому последнему чандале-неприкасаемому! Ладно, езжай… а на Поле Куру прокатимся. Я еще долго стоял, провожая взглядом несущуюся Джайтру: Россыпь медленно гаснущих искр. Так же медленно, неохотно, засыпал во мне чужак, баюкая зародыш плохо предсказуемого гнева, способного прорваться в мое сознание с легкостью молнии, пронизывающей громады туч.

Брихас, Повелитель Слов, родовой жрец Индры — что же ты скрывал там, у балкончика, от своего Владыки? Кроме того, никак не вспоминалось: Негоже Владыке стоять столбом поперек дороги тьфу ты, чуть не подумал — столбовой дороги! Особенно когда ни то ни другое ему не положено. Это Шива у нас Столпник, как прозвали грозного Разрушителя упыри из его замечательной свиты — прозвали якобы за высочайший аскетизм, а на самом деле за некую часть тела, которая у сурового Шивы и впрямь столбом стоит с утра до вечера, а потом с вечера до утра!

Еще и веселятся на своих кладбищенских посиделках: Та самая женщина, на которую я поначалу даже не обратил особого внимания. И не только потому, что, погрузившись в размышления, не заметил ее приближения. Уж больно непохожа была она на безликих красавиц апсар. Так и тянулись за ней быстро высыхающей цепочкой. Будто утята за сизокрылой мамашей. Гляди, вся вытечет, придется заново ноги бить! Женщина остановилась рядом со мной, ловко опустила кувшин к своим ногам и посмотрела на. Этот взгляд я запомню навсегда — еще никто не смотрел на Владыку Тридцати Трех подобным образом.

Спокойно, приветливо, словно на старого знакомого, с каким можно посудачить минуту-другую, отдыхая от тяжести ноши, а потом так же спокойно распрощаться и двинуться своим путем — разом забыв и о встречном, и о разговоре. Капли, вытекающие из кувшина, впитывались землей — одна за другой, одна за другой, одна… Слезы приветливых голубых глаз. Каждый день я хожу мимо тебя с этим кувшином, но ты, как истинный Миродержец, не замечаешь. Спрашивая, я случайно заглянул в ее кувшин: Кувшин ручным вороном вспорхнул на ее плечо, и цепочка капель потянулась дальше — к моему дворцу от границы Обители Тридцати Трех.

Уходящая, женщина вдруг показалась мне невыразимо прекрасной. Чуть погодя я двинулся следом. Я действительно никогда раньше не обращал внимания на Калу-Время. Как любой из Локапал. Но сегодня был особенный день. Присев, я коснулся земли в том месте, куда впиталась капля влаги из кувшина Калы, одна из многих.

Александр Блок. Полное собрание стихотворений

Земля была сухой и растрескавшейся. Лишь торопливый шорох подошв изредка доносился из укромных уголков, отдаваясь эхом под сводами — предупрежденные о том, что Владыка сегодня встал с лицом, обращенным на юг, обитатели дворца спешили убраться подальше.

Слухи были единственным, что распространялось по Трехмирью со скоростью, не подвластной ни одному из Миродержцев. Я ходил по обезлюдевшему шедевру Вишвакармана, божественного зодчего, моргал в свое удовольствие и тщетно искал хоть кого-нибудь, на ком можно сорвать гнев. Самым ужасным в происходящем было то, что и гнева у меня не находилось.

Встречному грозила в худшем случае возможность обнаружить у сегодняшнего Индры очередную несвойственную Владыке ерунду — мало ли, может, язык у меня красный, а должен быть синий в темно-лиловую полоску!

Вместо этого я почему-то свернул от Зала собраний направо и вскоре оказался в хорошо знакомом тупике. Сюда никто не забредал даже случайно, справедливо опасаясь последствий. Однажды мне даже пришлось отказать гостю, Локапале Севера, когда он пожелал… Я отрицательно качнул головой, и умница Кубера, Стяжатель Сокровищ, не стал настаивать.

Лишь сочувственно взглянул на меня и перевел разговор на другую тему. Одна-единственная дверь, сомкнув высокие резные створки, красовалась по правую руку от меня, и я прекрасно знал, что именно ждет меня там, за одинокой дверью. Нет, не просто помещение, через которое можно попасть в оружейную. Мавзолей моего великого успеха, обратившегося в величайший позор Индры, когда победитель Вихря-Червя волею обстоятельств был вынужден стать Индрой-Червем.

Так и было объявлено во всеуслышание, объявлено дважды, и что с того, что в первый раз свидетелями оказались лишь престарелый аскет и гордец-мальчишка, а во второй раз бывший мальчишка стоял со мной один на один?! Червь — он червь и есть, потому что отлично знает себе цену, даже если прочие зовут его Золотым Драконом!

Как там выкручиваются певцы: Вот то-то и оно… Словно подслушав мои мысли, створки двери скрипнули еле слышно и стали расходиться в стороны. Старческий рот, приоткрывшийся для проклятия. Темное жерло гортани меж губ, изрезанных морщинами. Кивнув, я проследовал внутрь и остановился у стены напротив.

На стене, на ковре со сложным орнаментом в палевых тонах, висел чешуйчатый панцирь. Тускло светилась пектораль из белого золота, полумесяцем огибая горловину, а уложенные внахлест чешуйки с поперечным ребром превращали панцирь в кожу невиданной рыбины из неведомых глубин. О, я прекрасно знавал эту чудо-рыбу, дерзкого мальчишку, который дважды назвал меня червем вслух и остался в живых!

Первый раз его защищал вросший в тело панцирь, дар отца, и во второй раз броня тоже надежно укрыла своего бывшего владельца. Уступить без боя — иногда это больше, чем победа. Потому что я держал в руках добровольно отданный мне доспех, как нищий держит милостыню, и не смел поднять глаз на окровавленное тело седого мальчишки.

И с тех пор мне всегда казалось: Это было не так, но избавиться от наваждения я не. Понимающе и чуть-чуть насмешливо, с тем самым затаенным превосходством, память о котором заставляет богов просыпаться по ночам с криком.

Именно в тот день Карна-Подкидыш стал Карной-Секачом, а я повесил на стену панцирь, некогда добытый вместе с амритой, напитком бессмертия, при пахтанье океана. Он отдал мне все, без сожалений или колебаний, и теперь лишь тусклый блеск панцирной чешуи и драгоценных серег остался от того мальчишки и того дня.

Обитель Тридцати Трех пела хвалу удачливому Индре, а у меня перед глазами стояла прощальная улыбка Секача.

знакома ли вам пустота безначалья

Как стоит она по сей день, всякий раз, когда я захожу в этот мавзолей славы и позора. Не стой я здесь, я почувствовал бы попытку нападения гораздо раньше. Игра света на ребристых чешуйках превратилась в пламя конца света, в пожирающий миры огонь, и я ощутил: Только безумец мог решиться на. Самое страшное, о чем можно помыслить: Или как тот, кто обрушил на меня подлый удар.

Пламя ворвалось туда следом за. На мгновение кровавый высверк взбаламутил безмятежные воды Предвечного океана — но косматые тучи уже собрались над оскверненной гладью, и огонь ударил в огонь. Закутавшись в грозу, я воздел над головой громовую ваджру [5]знаменитое оружие из костей великого подвижника, рев взбесившейся бури, грохот, мечущий искры смерч — и чужое пламя корчится, гаснет, безвозвратно уходит в небытие… или в сознание, которое его исторгло.

Ты уверен в. Я в этом не уверен. Возможен ли неуверенный Громовержец?! Голос мой трубным рыком раскатился над водами Прародины, но трубы эти показались детским хныканьем в сравнении с обрушившимся из ниоткуда ответом: Ты — Владыка Богов?! Ты — презренный червь на бедре смертного! Ничтожество, жалкий вымогатель, кичащийся полученным не по праву саном!

Так быть же тебе на веки вечные червем, слизистым гадом… Презрение обволокло меня со всех сторон, липким саваном навалилось на плечи, превращаясь в бормотание мириадов ртов, в давящий рокот обреченности, под его чудовищной тяжестью я стал сжиматься, корчиться, судорожно извиваясь, как раздавленный червяк… Но в последний миг, когда густая волна ужаса и бессилия уже захлестывала мое сознание, гася последние искорки мыслей — цепи отчаяния вдруг лопнули внутри.

Сокрушительный удар отшвырнул, разметал клочьями силу чужого проклятия, захлебнувшись, смолк насмешник-невидимка, давая мне вздохнуть полной грудью, пошли мерить простор бешеным махом волны Предвечного океана — и невиданный по силе гнев вспыхнул в душе Индры! Давно я так не гневался! Пожалуй, с тех пор, когда один из смертных заполучил чудовищный по последствиям дар — под его взглядом любое существо отдавало всю свою силу!

И этот Змий стал именовать себя Индрой, разъезжая по небу в колеснице, запряженной святыми мудрецами! Еще и мою Шачи себе в жены потребовал, скотина! Но напрасно метались дети мои, громовые перуны, над бурной водой — безучастен остался океан, ничто не пошевелилось в его таинственных глубинах, и никто не осыпался пеплом с молчаливого небосвода.

А когда ярость моя иссякла, так и не обрушившись на неведомого противника, над океаном послышался смех. Кто ты, презренный трупоед из касты чандал-неприкасаемых, не решающийся явить свой истинный лик и сразиться со мной как подобает?! Бьющий в спину из-за угла, забыв долг и честь?! Кто ты, боящийся жалкого червя?! Голос мой снова набирал силу и вскоре легко перекрыл растерянно умолкший смех.

Слова рождались сами собой, словно их вкладывали в мои уста — но кто бы ни помогал сейчас Индре, пылающему от гнева, он отвечал достойно! Я и сам не смог бы ответить. Взгляни в глаза червю на бедре смертного!

Ты страшишься слизи и объятий чревоходящего? Так отчего же мне бояться тебя?! Ты назвал меня трусом? В таком случае ты сам трусливее во сто крат! Покажись — или беги с позором, и не смей более беспокоить Громовержца, ибо недостойно Владыки сражаться с такими, как ты! Голос более не отозвался. Лишь шумел Предвечный океан, безразличен к сварам и гордости своих правнуков. Гораздо медленнее, чем хотелось. Окружающее черта за чертой обретало резкость, предметы возникали из небытия, меркло, тускнело видение океана, струящегося в Безначалье… Разумеется, я стоял все там же, перед панцирем и серьгами Карны-Секача, чью гибель сейчас небось шумно праздновали на Поле Куру.

Стоял и растерянно моргал в привычку входит, что ли?! Кто посмел напасть на меня?! Первый вопрос, который возник в моем сознании, едва я вновь ощутил свое тело. Это не могло быть проклятием неведомого аскета: Всеобщая аура тапаса, окутывающая Трехмирье, позволяет подвижнику накопить столько всемогущего Жара, что даже сам Брахма не в силах помешать отшельнику исполнить задуманное и произнесенное.

Человек, Бог или распоследний пишач-трупоед — уж если предался сознательной аскезе с целью получить дар, то накопление соответствующего количества Жара-тапаса зависеть будет лишь от его выдержки и терпения. Кроме того, я да и другие небожители уже не раз испытывали на собственной шкуре действие подобных проклятий.

Я, например, попадал в плен, проигрывал сражения и однажды даже прятался в венчике лотоса. У могучего Шивы, раздразнившего целую обитель отшельников, напрочь отвалилась его мужская гордость впрочем, у Разрушителя, величайшего развратника, но и величайшего аскета нашего времени, оказалось достаточно собственного Жара, чтобы его замечательный лингам вскоре отрос, став краше прежнего.

Миродержец Юга, Петлерукий Яма, был проклят собственной мачехой, редкостной стервой, из-за чего ему даже пришлось умереть — что на нем, Властелине Преисподней, никак не отразилось… Но все это выглядело совсем по-другому!

Внезапная стычка скорее напоминала давнюю битву с Вихрем, погибелью богов, тем паче что проходила она как раз над теми же Безначальными водами!

Тебе не до слов, не до смеха, давно остывает обед, Ты сам на войну не поехал -- война заявилась к. Не стой же столбом у колодца, бессмысленно плащ теребя, Плыви, Пенелопа дождется, хотя не узнает. Под парусом белым, иль черным, а может быть, алым -- плыви Под Трою, безумец, волчонок с серебряным ядом в крови.

Хромая на левую ногу, ты правую тоже учти. Ты видишь двухлетнего бога, и ты понимаешь почти, Что всех мировых математик дороже -- аэда стихи Разорванный женский гиматий уже поправляет Ахилл. Еще невредимый Патрокл молчит и считает в уме, Задачи, предложенной роком, не может решить Диомед, А ты, Одиссей, по дороге вина -- и, конечно, вины, -- Идешь, вспоминая немногих, кто сможет вернуться с войны. А где-то сказитель нестарый, попутно вздыхая легко, Берется опять за кифару недрогнувшей тонкой рукой, И ходят под пальцами строем все струны, количеством семь Ты должен погибнуть под Троей, иначе погибнешь.

IV Ты вернешься, рыжий, я знаю, ты веришь мне, Слышишь шепот волн? Это боль моя -- такая же, как твоя, Хоть по-разному мы с тобой расшибали лбы, Но один и тот же таится под кожей яд Ты вернешься, рыжий, иначе не может. V Возвращайся, рыжий; уже выбирают сети Рыбаки Итаки, на пальчики Эос глядя И не глядя в воду -- лишь кто-то один заметил, Что в глубинах вьются чьи-то седые пряди. Возвращайся, рыжий; уже истекают сроки Темно-красным медом своей крестоцветной раны И следы читают, как люди читают строки; А следы крылаты, и это немного странно.

Если ты захочешь, то ветер расчешет космы И шепнет тихонько, что зря ты сейчас не дома. Возвращайся,рыжий; ты выжил; ты вышел в Космос, Но тебя уже так давно ожидает Номос. VI Одиссей, сын Лаэрта, волчонок, безумец и брат, Чтобы верить в тебя, я зажгла этот рыжий костер; Ты же слышишь, как горлом моим о тебе говорят Сорок тысяч твоих безымянных, но вечных сестер.

Закипает котел, и уже пробуждается Крон; Но не зная еще ни секунд, ни минут, ни часов, Ты внимаешь ветрам, прилетающим с разных сторон, И сжимаешь в горсти сорок тысяч моих голосов. VII И каждый день как подвиг ратный. Ты знаешь все; я тоже знаю, Волчонок рыжий, вечный брат .